В этом заведении вперемешку с нормальными людьми; такими, как он, находились идиоты, дебилы – для камуфляжа. Их называли «свернутые», «гонимые», «перекошенные». Они вечно блажили, орали на весь корпус, ходили с высунутыми толстыми языками. Под шумок хорошо беседовалось в туалете, который одновременно служил и курилкой.

– Про все делишки матьее сдуру я послал в Главохоту телеграмму в три тысячи шестьсот пятьдесят шесть слов, – говорил; поблескивая черными глазами, Николай, похожий на турка. – На почте хай, мокрогубка принимать не хочет. Я к начальнику почты: обязаны! Он вякает: конечно, конечно, примем, только позвольте ваш паспорт, данные в телеграмму нужно вписать. Записали, приняли. Прихожу домой, а там уже караулит группа захвата, и все в белых халатах. Прямым ходом сюда…

– Витя, а ты чего?

Бульдозерист с прииска – поджарый, худой – поморщился:

– Болит… там, где пистолет носят. Нашрапнелили химии, гады.

– А про пистолет почему вспомнил? – подмигнул Николай.

– Дай закурить.

Оказывается, Верховода однажды приехал на прииск агитировать всех «навострить лыжи» и ночью брел через полигон. Как всегда, со свитой и бухой. А друг Вити конался у бульдозера – старье, отказал. Верховода турманом налетел на него:

– Долго будешь здесь соплями трясти? Почему не на охоте?

Бульдозерист и так был на пределе. Верховоду в лицо не знал, думал, какая-то приисковая шантрапа набежала, клерки от нечего делать.

– А катись ты… – ответил с сердцем.

Верховода выхватил пистолет и на месте пристрелил бедолагу. Правда, и сам тут же протрезвел, свита переполошилась. Стали мараковать, что делать. Накатили на убитого бульдозер, изувечили, вызвали приискового костоправа, тот трясущейся рукой нацарапал заключение: погиб по неосторожности.