Как-то глубокой ночью он спросил стоявшего напротив идиота – глаза вроде осмысленные:

– Тебе что, курева не приносят?

– Мне ни курева, ни жратвы – ничего не приносят, – доверчиво и торопливо зашептал идиот. – И никто ко мне не приходит.

– Но ведь тебе должны какую-то пенсию платить, хоть на курево хватит.

– Ничего мне не дают, – так же обреченно шептал тот.

– А за что заперли?

– Запчасти украл.

– Гм… за это срок дают, а не сюда.

– Сначала срок дали, а потом сюда.

По вечерам их сгоняли, как диковинное стадо, к одному корыту, и они мыли свои синие ноги в холодной воде, некоторых окатывали целиком: готовили ко сну. Спали они «покатом» на достеленных на полу матрацах в большой палате и еще в одной – на койках, по двое и по трое, обняв друг друга. Иногда целовались, влюблялись.

– Что они делают? – спросил Матвей как-то остановившись.

– Им так нравится, – ответила медсестра, проходя мимо. Из всех нарко Матвею больше всех по душе пришелся львовский. Привезли его сюда из гостиницы, и на третий день, протрезвев до естественного восприятия событий, он огляделся с радостным изумлением:

– Да у вас тут уютней, чем в отеле! Надо было сразу сюда податься.

Трехместные, самое большее – пятиместные номера, полированная мебель, радиоприемники, холодильники, цветной телевизор… Койки отдельно, а не попарно и не впритык, чтобы на тебя всю ночь не дышали сивухой месячной давности. Но самое удивительное – контингент здесь держали на беспривязном содержании. Хочешь – иди вечером в театр, в кино, на свидание с любимой девушкой (если какая придет). Но если ноги завернут в пивнушку – пеняй на себя.

Однако именно с этим нарко у Матвея связано самое тяжелое воспоминание.

Поздно вечером в палату ворвался староста Богдан – тихий и вежливый гуцул из Ужгорода и стал шарить под койкой.